Юлия Баренгольц

Бумс! И я живу другой жизнью.

 

Наша встреча с Леонидом Фёдоровым случилась в одном из московских клубов на концерте Леонида Сойбельмана. Договорились побеседовать после американских гастролей АУКЦЫОНА.

Так случилось, что ваши американские гастроли совпали с потрясшими мир событиями. Какие у вас остались впечатления от сентябрьской поездки в Штаты?

ЛФ: В Нью-Йорк мы летели на самолете голландской авиакомпании. Пока летели в Амстердам, все и случилось. Потом почти двое суток сидели в аэропорту.

Чем занимались?

ЛФ: Спали да пили, чего там еще делать? Водку нам сначала не продавали. Подходим к прилавку, нас просят показать билеты. Оказывается, с нью-йоркскими билетами  спиртное могут продать только за три часа до вылета. Так в первый день и не продали. У нас, правда, с собой было. На одну ночь хватило. А потом, когда там поняли, что мы надолго зависли, стали продавать.

Через два дня вернулись домой. В Штатах оказались только 26 сентября. И пришлось отменить большую часть гастролей. Играли всего четыре концерта. Выступали в Бостоне, Нью-Йорке и Вашингтоне.

Мне тогда показалось, что атмосфера в Америке гораздо спокойнее, чем в России. Здесь была такая истерия благодаря средствам массовой информации! Журналисты схватились за сенсацию. Мы не первый раз были в Штатах. И существенных изменений я лично не заметил. Каким Нью-Йорк был, таким и остался. Разве что на дорогах и около мостов стало больше полицейских. Удар, конечно, мощный для всех. Но, в отличие от нас, американцы не паникуют.

Вы играли для американцев или для эмигрантской публики?

ЛФ: В Штатах история не та, что в Германии, где мы поначалу играли только для немцев. В Америки люди, которые занимаются нашими гастролями, изначально ориентировались на эмигрантских слушателей. Поэтому для нас нет особой разницы – выступать в России или в Америке. Публика одинаковая.

Я знаю художника, который лучшие свои картины создавал под аукцыоновскую «Птицу». Случалось ли, что вас вдохновляли на творчество немузыкальные произведения?

ЛФ: Таких примеров масса. Дима Стрижев, мой хороший друг-художник, с его картинками. Я много ходил по музеям в Германии и Америке… А недавно в Пушкинском была офигительная выставка – голландская живопись. Самое сильно впечатление осталось от картины Вермеера. У него есть потрясающий портрет со спины. Более сильного впечатления за последнее время я не испытывал. Вермеер победил всех.

Какова судьба аукцыоновских мультиков? Вроде, вы собирались выпустить их на видеокассетах…

ЛФ: Ну, может, мы когда-нибудь соберемся издать весь накопившийся материал: мультики, клипы… Первому мультфильму дали множество призов на различных фестивалях. Но второй, мне кажется, интереснее. Он абсолютно авангардный, не из тех, которые можно детям на ночь показывать, не «Карлсон».

За свою многолетнюю историю АУКЦЫОНУ доводилось выступать в самых неожиданных местах. В Германии даже в женском монастыре был концерт…

ЛФ: Да, было такое, в Аахене. Там лежал в больнице барабанщик Саша Кондрашкин, который играл в СТРАННЫХ ИГРАХ, АВИА и других группах. У него была дикая травма, и он очень долго лежал в больнице. Его жена попросила собрать денег. Ей не на что было, собственно, поесть. Сашу в больнице кормили, а ее нет. Вот она и договорилась с женским монастырем. Монастырь такой маленький, монашки тихие, незаметные. На самом концерте, их, наверное, и не было.

На данный момент это самая необычная концертная площадка?

ЛФ: Да нет. В 1987 году мы играли в тюрьме в Яблоневке. До сих пор помню этот концерт. Об этом выступлении договорился один фотограф, который, к сожалению, уже умер. Он в этой тюрьме сам когда-то сидел. Была у него смешная статья за порнографию. Его жена работала в Ленинградском цирке, и он как-то ночью решил поснимать голый кардебалет на арене. Его тогда застукали и дали шесть лет. Потом он, будучи уже на свободе, договорился с замполитом тюрьмы о нашем концерте. Вообще удивительно, как это могло получиться. Мы ведь не имели права по существующим на тот момент законам играть за деньги, потому что у нас не было музыкального образования. Но замполит оказался прогрессивно мыслящим, что-то придумал. Потом все наши тексты прошли кучу всяких препон… Тогда Алексей Учитель снимал фильм «Рок», и он загорелся идеей снять этот наш концерт. Сначала ничего не получалось, потом дошли до какого-то генерала… В общем, бред был еще тот.

Выступали мы на асфальтовом плацу. Мы играем, впереди сидит замполит, дальше зэки. Громадный плац, скамейки. Мрачная такая картина. Ни одного хлопка. Только после выступления какое-то шевеление началось. Зэки стали тайком записки на волю передавать… после концерта пошли переодеваться в ленинскую комнату. И мы ведь тогда в ярком гриме выступали. В общем, смываем с себя эти краски, нам говорят: «С вами хочет поговорить замполит». Он пришел и начал читать лекцию, что в целом все было хорошо, но «вот здесь, здесь и здесь надо было петь не так, а вот так». С нами такого вообще никогда не было! Мы ведь всегда были такими отчаянными пофигистами, и чье-то мнение было по барабану. Главное, чтоб нам самим нравилось. Власть мы всерьез не признавали, может, это нас и спасло. Тех, кому наше творчество не нравилось, мы просто посылали. А тут человек высказывает свое к нам отношение, и мы ему не возражаем, потому что есть такое ощущение, что нас запросто могут оставить в этой тюрьме. Хрен его знает... Еще ведь надо представить, какие у нас в то время были рожи, и играли перед заключенными не пойми что. Программа была «В Багдаде все спокойно». Вообще непонятно, о чем, и зачем это зэкам?

Мы поинтересовались, кто там сидит. Нам говорят: «Наркоманы, убийцы, домушники». В общем, нормальные такие зэки. Никаких политзаключенных.

Поклонников, стало быть, в криминальной среде не приобрели?

ЛФ: Да какие поклонники! Они воспринимали нас как п…ров и ублюдков. Это было, как перед быком красной тряпкой махать. Они сидят, а тут мы выходим! И в наших рожах такая инфантильная свобода… Думаю, для них это малоприятное ощущение. Даже была у нас мысль, что замполит это специально сделал, чтобы зэкам насолить. Типа – посмотрите, какие на воле уроды ходят.

Ощущаете ли вы, что все с вами происходящее – не случайно?

ЛФ: Этому можно всегда найти подтверждение. Но не знаю, насколько я чувствителен к этим знакам. Думаю, если хочешь, они есть, не хочешь – их нет. То есть если это дано – будешь видеть, даже если этого не хочешь. А если не дано, но захочешь, все равно не увидишь.

Про себя единственное могу сказать: все важные события в моей жизни происходят очень резко. Не бывает такого, что плавно перетекаешь из одной ситуации в другую, а потом понимаешь, что, вроде, ничего особенного не произошло, но при этом многое изменилось. У меня все меняется сразу. Будто занавес закрывается. Бумс! И я живу другой жизнью. Я четко знаю, что в этот момент произошло событие, которое повернуло мою жизнь в новое русло. Вот в 1986 году я очень резко бросил работу на «Русских самоцветах». Меня тогда могли уволить по статье, а уволили не по статье. С тех пор я не работаю на государство. Началась совсем другая жизнь, судьбоносные встречи. С чего вдруг, откуда? Вот, например, с Хвостом. С какого рожна? В 1989 году мы впервые полетели в Париж. И после аэропорта нас сразу повезли в ресторан. Там собралась толпа эмигрантов. Для них это был первый выезд андеграунда на официальном уровне. Конечно, была дикая помпа. Собралась масса мощных людей, был главный редактор «Континента», Мамлеев с женой, какие-то священники… Я ни о ком из них слыхом не слыхивал, знать не знал. О Хвосте тоже ничего не знал. У него есть друг Сергей Фирсов. Ему Курехин сказал, что в Париже Хвостенко, который написал «Под Небом Голубым». Песню мы, конечно, все знали. И так вышло, что за столом мы сидели с ним рядом. Моментально определили, что мы – родственные души. И после ресторана, не заезжая в гостиницу, поехали к нему.

А идея совместного проекта появилась позднее? 

ЛФ: Да, тогда еще этого не было. Просто он пел свои песни, а мы восхищались. Такой был кайф! Я тогда сказал, что уже можно как-то приехать сюда. Но жена Хвоста, Римма, налетела на меня коршуном. Говорит: «Нас выгнали, никогда не поедем в Союз». А в 1992 году Хвостенко сюда все-таки прилетел. На самом деле, случайно: тогда случилась голодуха, и его каким-то образом запихнули  в самолет с гуманитарной помощью. Так он сюда и прибыл -  нелегально. Мы тогда записали «Чайник Вина». До этого я его достаточно вяло уговаривал  записать альбом. Как-то сидели, пили, он по куплету напел штук тридцать песен на кассету… А в тот момент, когда он здесь появился, у меня не было желания что-то писать. Мы только закончили «Бодун», я расслабился. Но потом все-таки записали «Чайник Вина» довольно быстро, недели за две. Не слишком напрягались.

Вы до сих пор считаете его лучшим аукцыоновским альбомом?

ЛФ: Да, конечно. Это очень точная, чистая вещь. Она не придуманная. Мной, по крайней мере. И в этом кайф. Я понимаю, что когда эти песни сочиняли Хвостенко с Волхонским, для них это был колоссальный труд. Но есть масса вещей, которые придумывались абсолютно спонтанно. Сама работа с Хвостенко – кайфовая. Особенно в тот период так было. «Жилец Вершин» писался уже тяжелее. Хвост ведь уже старенький…

А «Чайник» - супер! Песни были уже напетые. Он выдавал их классно, легко. Хотя песни мрачноватые, но в этом альбоме нет напряга, чувствуется очень легкая атмосфера.

Может случиться, что вы запишете вместе еще что-нибудь?

ЛФ: Почему бы нет? Только я не люблю планировать такие вещи. После «Птицы» я отказался от этих штук. Плановые альбомы мне не нравятся. В них есть заданность. Я люблю вещи, которые получаются спонтанно. Они могут быть намного мрачнее, но при этом ближе. Вот «Жилец Вершин» и «Анабэна» - абсолютно не плановые альбомы. Когда появляется внутренне желание, пытаемся его реализовать. Если что-то получается – круто, не получается – фигня.

У АУКЦЫОНА случаются провальные концерты?

ЛФ: Очень много. Трудно сказать, от чего это зависит. День неудачный, плохой саунд, дурацкое настроение… Что угодно. Это связано с некими неподвластными нам штуками. Я могу контролировать какие-то вещи, но до определенного предела. Это нельзя спрогнозировать. Иногда в самых ужасных местах может случиться великолепный концерт. А бывает крутой фестиваль, безумные деньги, компания – супер, а на сцене ничего не происходит.

Некоторые рок-музыканты говорят о стимуляторах, как о способе увидеть вершину, к которой нужно двигаться. То есть, достаточно взглянуть на нее однажды, чтобы потом карабкаться туда самостоятельно.

ЛФ: Помню, меня интересовало воздействие алкоголя. Я думал, как передать это состояние. Оказалось, не так сложно. Обмануть можно всех. Сложнее выразить ощущения абсолютно трезвого и здорового человека, с которым происходит кошмар или, скажем, он дико радуется. Трудно заставить человека испугаться, засмеяться, пережить восторг.

На самом деле, чтобы достичь чего-то в творчестве, надо просто иметь ясную голову.

Спасибо Оле Винни-Пух приславшей текст статьи.

 © & YS, 1998-2002 | hosted by RiNet | webmaster@auctyonRambler's Top100ru